«AMARCORD XLV». Группа художников «Люди Старого города»
Даты работы выставки: 6 сентября - 22 сентября 2026 Открытие 6 сентября в 17:00
3 этаж
Режим работы выставок: Вт.-Вс. — 15:00−19:00 Пн. — выходной
Список участников выставки:
Антонышев Ян Ахапкин Сергей Алентьев Дмитрий Браммерло Сюзанна Егоровский Дмитрий Гончаров Александр Романович Юля Светлов Алексей Стеблянский Николай Слепышева Настя Уфимцев Леонид Уваров Андрей Филиппов Валерий
Люди и образы Старого Города
Юбилей группы «Старый Город» отмечен выставкой в Санкт-Петербургском Творческом союзе художников (IFA) в день основания — 6 сентября. 45 лет тому назад в 1981 г. Ян Антонышев, Дмитрий Егоровский, Валерий Филиппов и Н. Стеблянский — тогда ещё студенты художественного училища им. В.А. Серова — основали группу, которая сначала носила название: «Люди Старого Города», написали Манифест, содержавший программу и основные принципы, которым должны следовать члены группы. В группу «Старый Город» в разное время входили от четырёх до двадцати человек, всех объединяло внимание к старым районам города, ветшающим зданиям, отголоскам прошлого. Старый Петербург являлся главным объектом изображения, требующий участия и помощи. Кроме художников, в группу входили искусствоведы — Н. Благодатов, С. Браммерло. Долгая жизнь группы — свидетельство актуальности программы.
Художников интересовали старые дома, дворы колодцы, тупики, раскрошившиеся кирпичные стены, можно сказать, не обломки, но городские руины, (вспомним барокко — руины оживляли равнодушный ландшафт разрушенными памятниками прошлого), старые жилища, согретые живым обитанием, теплом скрытой неяркой жизни, которая вдруг обнаруживает себя в рисунках и надписях на стенах, пробегающих кошках и собаках. Старая городская архитектура открывается в проёмах арок и дворов, по берегам рек и каналов, оставлена для разрушения на пустырях. Всё, что всплывало в культурной памяти о старом Петербурге, было ценным и достойным изображения. Объединение собрало художников с разными стилями и приёмами творчества, собственными техниками рисования, различными темпераментами и оценками увиденного.
80 — е годы — время возникновения и утверждения группы на художественной сцене, которая подхватила эстафету 70 — х годов, опыт газоневщины, квартирных выставок, протестов художников, борьбы за права и свободу творчества, а также активное освоение открытий русского авангарда и Мира искусства, забытых в советское время. Эти годы научили сопротивляться и отстаивать свои принципы.
В картинах стены домов, интимные садики, запертые в них брандмауэры, старые склады, как неявные цитаты из Добужинского, первого, кто заметил скрытую поэзию в городских постройках, но, в отличие от художника Серебряного века, образы города почти всегда в синей дымке грусти по ушедшему и личных переживаниях (работы Яна Антонышева). Город утрачивает былую классическую устойчивость и тонет или всплывает в невских водах. Водная и небесная синева едины в своей бездонности — выделяют красновато-коричневый, кирпичный островок Города. Хлынувшие воды как ускоренный бег времени, смывающий людей и их творения — перманентная апокалиптичность «самого вымышленного города». Город нырнул в Неву, чтобы очиститься и вновь всплыть. А направленное движение реки к заливу — на Запад, определяет городской вектор. Единый поток перемешивает всё хранимое — может вынести на берег для спасения или унести в пучину на погибель. Петербург — город речной и потому вода так привычно плещется на улицах и площадях, затапливает подвалы и несёт на волнах жителей и постройки — уносит сор. Петербургские наводнения, как кровеносная система, питает и очищает Старый Город, вливает новые силы для продолжения неоконченной борьбы.
Старый город находит союзников. В его пространстве вдруг возникают образы Парижа и Флоренции, городов, близких художнику стариной и историей. Города выбираются как люди, к которым можно испытывать симпатию или равнодушие. Сопоставления образов свидетельствуют о подвижности городского пространства, способности соединять в себе пристрастия автора. Город очерчен границей, но имеет тайные ходы, по которым устремляется память о пребывании в иных местах. Память, как вода смешивает различия и утверждает сопоставления, синтезирует образные структуры. Нева вдруг соседствует с Сеной, где возникает остров Ситэ и Нотр-Дам, а рядом с Петропавловкой виднеется Санта Мария дель Фьоре. Картины — это события, результат которых не всегда известен, но эти события имели успех на зарубежных выставках.
При вторжении в город, подвижная и неверная природа воды порождает видения, свободные образы, населяющие старые стены (работы Яна Антонышева). Вода смягчает жёсткость построек, наделяет пластичностью. Здания, увлечены речным течением, заимствуют природу водорослей — изменяют устойчивую геометрию и колышутся, превращаясь в живые заросли (работы Андрея Уварова). Старый Город оживляют воспоминания, граффити на стенах превращаются в призрачную жизнь, вводящую в соблазн желаний и раскаяний. Женские тела — округлые как рыбы, раковины и волны — органичные для водной стихии — всплывают в водах и летают в небесах, возникают на стенах, успокаивают агрессивную угловатость городских зданий. Метафора единого дома как женского тела придаёт Городу не только образ сокровенного убежища, но и способность рождения новой жизни. Старый Город превращается в интимного друга, принимающего в свой облик черты художника, подсказывая ему новые ходы в творческих поисках. Но иногда речные глубины выбрасывают на поверхность «тварь дрожащую», которая своим трусливым беспокойством лишь оттеняет благородное величие Старого Города.
Присутствие художника утверждает образную призрачность и превращает её в реальность. Автор пребывает в картине, изображая себя иногда со спины — как зрителя, подобно художнику-романтику Фридриху, созерцателю природных чудес, но иногда как участника происходящего, превращаясь в несущий элемент архитектуры — «кариатиду», поддерживая ветхую конструкцию. Речная природа Старого Города направляет движение в прошлое, оживляет воспоминания, как будто удар весла способен вернуть утраченное. Но воспоминания, запечатленные на стенах зданий, с новой силой отзываются смехом и плачем, ушедшими жизнями и потерями, но, порой, радостью былых встреч и открытий.
Театральность и поэзия, возможно, более всего отразились в живописи Дмитрия Егоровского, писавшего городские пейзажи, в которых проявились настроения и мысли художника — мечтательного наблюдателя. Вечерние силуэты запоздавших прохожих, фонари, мосты через каналы, бродячие коты и пустые садовые скамейки, неверный свет уходящего дня — создали атмосферу быстрого перехода фантазии в реальность. Городская театральная сцена развернулась на холсте, представляя задуманную драму — одиночество в Старом Городе. Актёром, режиссером и драматургом выступал сам художник, преодолевавший своё одиночество в этих трёх воплощениях.
Оконное многоглазие Города светиться вечерним разноцветьем огней, взглядов, внимательно следящих за улицами и прохожими. Но около-оконный взгляд способен обернуться во внутрь, как мечта и медитация (работы Анастасии Слепышевой). Мембрана окна открывает мир за окном, но закрывает мир внутри окна. Прозрачная граница непреодолима, но позволяет за неё заглянуть и увидеть интимную тайну. Венецианские застеклённые окна стали прообразом современной картины как возможность созерцания бесконечных пейзажей, а также как уютное сидение у окна в ожидании вестей или желанной встречи. Эти темы занимают внимание художницы.
Старый Город открывается, порой, современной жизнью с гуляющими парами и детскими колясками, автомобилями, играющими в мяч мальчишками и игривыми собаками, а городские вороны и воробьи на картинах заняты важными птичьими делами. Все в гуляньях или в практичных заботах, но ощущение праздничности не отпускает. Всеобщее равенство горожан сплачивает и создаёт единое настроение. Главное здесь — живопись, часто на контрастах — яркая, но продуманная и деликатная (работы Валерия Филиппова). В картинах отдалённо видятся некоторые черты московского художественного объединения: Бубновый Валет, когда-то очарованного городской торговой вывеской, сочной и шутливой и, возможно, кустодиевские зимние ярмарки. Точка зрения художника в работах отражена, как правило, в отдалении, в стремлении больше увидеть и ритмично всё нарисовать.
Городское пространство способно раздвигаться и показывать тайны, скрытые от непосвящённых. Из люков и из расщелин Старого Города вдруг высовываются человеческие головы, выбегают собаки, летают не только птицы, но и люди, дома переворачиваются, утрачивая равновесие и заменяются бутылками. В бутылочной стеклянной глубине открываются окна, из которых выглядывают жители (работы Алексея Светлова). Городская метафора звучит в каждой фантазии. В графике и живописи художника привычные для старогородцев грусть и ностальгия, заменяются юмором и насмешкой, с которыми художник увлечённо представляет воображаемый город. Здесь дома стоят на колёсах или стульях, улетают на воздушных шарах, но эти странные обстоятельства совершенно не беспокоят обитателей — таких же смешных и странных как их жилища. Образы художника реальны, их часто можно заметить в отражениях невской воды, но у отражения, как и у шутки, недолгая жизнь.
Старый город затягивается зелёной сеткой, скрывая от праздных туристов морщины старины и следы разрушения. Косметика для тех — кто не хочет её видеть, и бодрые туристы маршируют мимо. Здесь скрывается мир странных образов и людей, которые вдруг отодвигают маскировочную сетку, вылезают из своих убежищ и сливаются с толпой.